Л.Л.Сабанеев (1881–1968). Дворянин, сын известного зоолога Л.П. Сабанеева, интеллектуал-универсал возрожденческого толка, обучавшийся разом на физико-математическом и естественном факультетах, профессор Московского университета, автор четырёх трудов по математике и пяти по естествознанию и музыкант в «трех лицах» – критик, композитор и пианист — Леонид Леонидович Сабанеев никогда сам в точности не мог определить, кем он является: ученым или музыкантом. И все-таки наибольшую известность он получил как критик. Для этого у него было прекрасное сочетание данных: абсолютный слух и феноменальная память (на пари он однажды сыграл наизусть оперу Вагнера «Тристан и Изольда» и не однажды — симфоническую поэму Скрябина «Прометей» в собственном переложении для фортепиано), блестящий литературный дар и широкая эрудиция, страстная любовь к искусству и независимость суждений. Впрочем, стоит уточнить, что настоящий интерес у него вызывала только одна (но весьма обширная) тема — эпоха Серебряного века. Начиная с 1914 года им были опубликованы следующие книги и трактаты: «Рихард Вагнер и синтетическое искусство» (1914 г); монография «Скрябин», (1916); «Музыка речи»(1922 г); «История русской музыки» (1924); «Этюды Шопена в освещении закона золотого сечения» (1924 г); «Воспоминания о Скрябине» (1925 г); «Дебюсси»(1925); «Равель» (1925)… и многие другие. Пик его музыкально-критической деятельности пришёлся на 1910-е-20-е годы, Именно в это время выходит его книга «Воспоминания о Скрябине» — лучшая книга, написанная человеком, близко знавшим Александра Николаевича и способным понять сложность его личности и оценить то, что он создал. В 1926 году, несмотря на достаточно успешную карьеру в Советской России, Л.Л. Сабанеев, как и многие русские интеллигенты, выбрал эмиграцию О его нелёгкой, как и у большинства эмигрантов, жизни во Франции известно не слишком много: преподавание в Русской консерватории, частные уроки музыки, работа в кино, критическая и композиторская деятельность… К сожалению, Европа не могла в полной мере дать ему ту бурную интеллектуальную жизнь, к которой он привык в России. Впрочем, несмотря на «ореол молчания», окружавший любого «беглеца», его продолжали читать и на Родине — работы 1900-1920-х годов, хотя и стали библиографической редкостью, все же имелись в крупных библиотеках и частных коллекциях. Помимо критических работ о музыке, Л.Л. Сабанеев оставил бесценные воспоминания о людях, с которыми общался за свою долгую жизнь — а этот круг был весьма широк, включая в себя практически всех известных русских музыкантов и литераторов Серебряного века. В своих воспоминаниях, Сабанеев выступает, как блистательный рассказчик — остроумный, наблюдательный и нередко язвительный. Он говорит об ушедшем в прошлое мире с ностальгией, но без идеализации. Не идеализирует он и героев своих очерков. Возможно, кто-то будет шокирован его ироничным описанием характера и музыкальных вкусов Льва Толстого, или образами «поэтов-декадентов», но вербальные портреты Сабанеева тем и прекрасны, что практически лишены ретуши и лака. Фрагмент воспоминаний о Скрябине: Поворотным пунктом моих отношений со Скрябиным был тот момент, когда он вернулся в первый раз в Москву, когда в концерте Русского музыкального общества под управлением Купера — тоже одного из первых и активнейших «скрябинистов» — была исполнена, несмотря на страшнейшее противодействие консервативной партией «реакционеров» Третья симфония и «Поэма экстаза». С этого момента начинается новая страница моих взаимоотношений с А.Н. Скрябиным. Прежнее абстрактное, чужое, теоретическое отношение, иногда сопряжённое с большим интересом, иногда с недоверием, сменилось настоящей дружбой. Скрябин в эти пять лет, которые прошли с момента его приезда в Москву на это исполнение «Экстаза» и симфонии в РМО, стал у меня не только любимым композитором, но и беспредельно близким. Те, на долю кого вообще не выпадало счастье близости гения, не могут вполне понять, какое неизгладимое впечатление оставляет эта близость.<…> Эти пять лет в сущности мне пришлось жить с семьёй Скрябина почти одной душевной жизнью: все интересы этой семьи были и моими тоже — весь духовный мир самого Александра Николаевича ежедневно раскрывался нам не только в музыкальном творчестве, но и в его мечтах, в его верованиях, в его идеалах. Это было нечто совершенно неотделимое от его музыкально-творческого процесса, несмотря на различие результатов. И я в эти годы полюбил эту крылатую душу, этого беспредельного мечтателя, который умел так безгранично и так безоглядно мечтать, что совершенно утрачивал чувство реальности. Но даже его ошибки, даже крайности его были в нём или трогательны, или очаровательны. Это не был тот человек, который как-то призван нести логическую и моральную ответственность за все свои мысли и поступки: это была именно крылатая душа, которая фантазировала, сама в это верила и действительно заражала всех вокруг каким-то энтузиазмом веры и красивой мечты. В близости и в соседстве этого удивительного человека можно было действительно поверить во все его фантазии, а если не поверить, то захотеть поверить.<…> И когда он умер, то как-то неприютно и сумеречно стало в музыкальном мире без него. Пять лет он освещал наш музыкальный мир, был вожаком и вдохновителем. Не стало его — и всё расползлось и до сих пор нет ни одной фигуры, которая могла бы так собрать вокруг себя и так вдохновить, как вдохновлял он.